Bleach: Swords' world

Объявление



Pokemon: Amazing World

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Bleach: Swords' world » Karakura » Эпизод: Стрела из воды до льда


Эпизод: Стрела из воды до льда

Сообщений 1 страница 28 из 28

1

Название: Стрела из воды да льда
Участники (в порядке отписи): Исида Рюкен, Исида Урью
Время действия:Ночь.
Место действия: Улицы Каракуры
Условия:Безветренно, похолодало с +15 до +12.
Небо очистилось и потемнело, выглянул тонкий серп месяца и первые звезды.
Зажглись фонари
Квента (пролог истории):Бой с арранкарами закончен - совершенно неожиданным образом. Предстоящий разговор будет ничуть не легче. 
Предыдущий эпизод: Эпизод: Сотрудничество и вражда

Отредактировано Ishida Ryuuken (19.11.2016 20:59)

0

2

Все как всегда:  в глазах Урью –гнев и отвращение, в виске – тупая боль, в душе – досада на самого себя. Да будь оно все проклято! Рюкен, забывшись, устало потер висок.
  – Я не ты! Я не могу стоять в стороне, когда город уничтожают пустые.
«И незачем так орать. Я и так достаточно хорошо осведомлен, что ничего хорошего ты обо мне не думаешь»
Он хотел было еще добавить пару колкостей вслух, однако мальчишка уже стоял возле синигами, что-то торопливо  говоря – не иначе, извиняется за вынужденный спектакль. «Н-да… Действительно, нехорошо получилось…» Рюкену вовсе не хотелось унижать сына, да еще при синигами – как бы он не демонстрировал свое отношение к избранному Урью пути и неприятие собственной сути, все же…  Но – не сложившийся день совершенно закономерно должен закончиться таким же скомканным вечером, не так ли? – Рюкен, зло хмыкнув, покосился на своего давешнего «приятеля» – хищно выгнутый молодой месяц.  Нахальное светило сияло,  привычно ухмыляясь – мол, а ты что хотел?  - и Исида-старший раздосадовано отвернулся. Тем более…
Тем более что Урью, непримиримо сверкнул очками – Рюкен и сам это великолепно умел, тоже  терпеть не мог любителей читать по глазам – и бросив короткое «До встречи», пошел прочь. Почти не хромая. В противоположную дому – его дому – сторону. Рюкен невольно усмехнулся – стоит тщательнее выбирать формулировкиИ как только он решился бросить свою напарницу? – эта мысль неожиданно неприятно царапнула душу, но в тот же миг Рюкен получил ответ:  теплая хризантемовая сила, появившаяся неподалеку, несомненно, принадлежала Иноуэ. А еще… Да, в этом не приходится сомневаться – Рюкен отчетливо почувствовал колебание потоков силы – в мир пришел еще один синигами. Какого черта тут происходит?! Или  город теперь – одна из тренировочных площадок Готей-13? Нужно убираться отсюда…
Размышляя обо всем сразу, Исида переместился в узенький переулок неподалеку, оглянувшись напоследок на поле битвы.  Маленькая синигами сидела у стены, прикрыв глаза и старательно, ровно дышала. Ее противница, ставшая добычей, вроде бы надежно спутана заклятьем. Иными словами – здесь отлично справляются и без Урью. Что и требовалось доказать. Рюкен внутренне усмехнулся непоследовательности собственных рассуждений и поспешил скрыться в переулке – второй синигами был уже совсем рядом. 
Нашаривая в кармане полупустую пачку, он быстро шел по темной мостовой, не задумываясь особо, куда. Проклятая пачка уворачивалась, словно живая. Рюкен остановился.  Достал сигарету. Закурил,  прислушиваясь к  глухо вибрирующим потокам силы.  Пустые  убрались восвояси. Синигами… Синигами в городе больше, чем когда-либо.  Но все равно – меньше на одного. «Проклятье»… Реяцу Куросаки Ичиго исчезла – будто он никогда и не появлялся в  Каракуре.  Рюкену на миг стало стыдно. И тут же вспыхнула досада на себя – то ли за то, что заметил пропажу неуемного сына Масаки только сейчас, то ли за то, что его это беспокоит.  Он сам бы не сумел ответить на этот вопрос, а потому привычно отбросил его, продолжая отслеживать течение сил. Вот – светлый отзвук знакомой силы. Урью. Он раздосадован, зол на отца, на себя…
Как всегда. Рюкен покачал головой. Затушил сигарету и пошел следом за Урью, не теряя из виду трепещущий  огонек его силы.

Отредактировано Ishida Ryuuken (19.11.2016 21:01)

+4

3

Про то шумит листопад,
Но нет дороги назад
И пеплом стали мосты,
Там, где ветер, там и ты.
(с) Дорога назад

Ночь над Японией вступала в свои права, сгущая краски, выползая тенями из подворотен, канализации и тёмных углов, захватывая всё больше и больше пространства, жадно гася последние лучи света, бессильно кружась вокруг разгоняющих тьму фонарей. На душе было куда темнее и тяжелее, чем вокруг. Множество неприятных мыслей, навалившись сверху грудой бесформенных камней, придавливали и не давали успокоиться. Урью шёл быстрым шагом, не оборачиваясь и не сбавляя темп, словно подстегиваемый чем-то. Нет, от проблем он не бежал, столкновение с главной в его жизни было неизбежно, но так раздраконенный подросток давал выход той энергии, что скопилась в нём.
Пряди длинной чёлки иногда хлестали по щекам, подстегивая, как хлыстом, незаметно для себя квинси прибавлял шаг, ускоряясь. Машинально он отмечал, что происходило там, на месте сражения. За спиной. Там, где рядом с подавленной силой пустой и холодноватой, стабильной духовной энергией Кучики Рукии появилась тёплое сияние Орихиме и колюче-резкая реяцу Абарая Ренджи.
Друзей, которых нежданно-негаданно подарило ему это лето.
Друзей, которых у него никогда не было.  Настоящих, понимающих его друзей, с кем бы он мог разделить нечто большое, чем просто обсуждение какой-то популярной франшизы и прочие глупости, ловящие в свои сети подростков всего мира. Наличие духовной силы, дарованной ему с рождения, сразу поставило грань между ним и остальными людьми. О-быч-ны-ми. Быть может, проще было бы жить, не чувствуя разрывов, не обращая внимание на все битвы духов, но Исида не мог забыть о своих способностях точно также, как не мог не дышать, не слышать, не смотреть. Органы чувств, постоянно преподнося информацию об изменениях окружающего его мира, в том числе и сообщали о той, потусторонней жизни, незаметной для глаза большинства людей или таких, как Рюкен. Но Урью не устраивал тот путь самоустранения, что выбрал его отец. Совсем.
Младший Исида рядом с ним постоянно чувствовал себя как щенок, которого настойчиво тыкали носом в лужу. Причем к этой луже он не имел никакого отношения, даже вообще не имел понятия, кто это сделал, и не высохла ли она за столько лет, а может, стала болотом. Но каждый раз, как неизбежность наказания – всё тот же тон, всё тот же взгляд, всё тот же пресс.
Урью не понимал отца, и это непонимание всё это время ширилось и разрасталось между ними, точно также, как трещина, которую если вовремя не засыпать, постепенно становится настоящим расколом, бедствием и катастрофой, отделяя всё дальше их миры точно также,  как за миллионы лет разбежались земные материки. Но у них не было столько времени. Как и у сына – ответов на главные вопросы. Только не дававшая покоя фигура отца на горизонте, которая всегда появлялась в тот момент, когда он оступался, чтобы вместо руки помощи придавить ещё как можно сильнее, доказать ему, что он – полное ничтожество.
Пентаграмма в руке больно впилась в кожу, но подросток не замечал этого. Несколько кварталов Исида прошёл, не видя и не разбирая дороги. Ноги несли сами. Он почти не чувствовал духовного давления отца. Рюкен умел скрывать свою силу как мало кто. Но он был рядом. Это Урью знал.
Злость, предававшая сил, смесь адреналина и обезболивающего, постепенно стали терять свой эффект. Наваливалась усталость. Правый бок, кожа на котором была опалена чужой реяцу, напоминал о себе всё настойчивее жжением, а нога… Идти становилось все труднее. У него появились первые признаки головокружения. Хотелось остановиться и ухватиться за что-то, чтобы прийти в себя. Опасное желание. Тревожный звоночек от тела. Взвесив все за и против, Урью решился – и притормозил на одной из парковых пустынных аллеек, ведущих к дому. Он разжал руку, с трудом выпуская из нее пентаграмму, быстро спрятал её под рукав, после чего поставил раненную ногу на одну из скамеек. Дальше все просто: аптечка с бинтами и препаратами, ножницы, чтобы разрезать штанину, и навыки по самолечению, впитанные с детства.

+4

4

… Внезапно зажглись фонари – бледным болезненным светом, но и  его хватило, чтобы заставить взвинченного дурацким суматошным днем Рюкена вздрогнуть. От неожиданности он поперхнулся дымом, закашлялся.  Тут же под ногу подвернулся какой-то камень, Рюкен споткнулся и зло  выругался сквозь стиснутые зубы, отшвырнул  недокуренную сигарету в удачно оказавшуюся неподалеку мусорку. 
И раздражение  резко схлынуло – будто приливная волна, оставив после себя зыбкий налет ошметков эмоций.   Звуки стали ярче, тени от фонарей зашевелились, будто живые.  Город проступал вокруг Исиды старшего, словно кто-то проявлял кинопленку.  Вот где-то  дребезжаще звякнул трамвай,  вякнул клаксон на недалекой автостраде, мелькнула  и стремительно скрылась в подворотне поджарая  черная кошка, неодобрительно стрельнув яркими зелеными  огнями глаз на бестолкового человека.  Этот пронзительный взгляд  и знобкий ночной воздух заставили Рюкена поежиться.
… Сентябрьская ночь.   С ее безветрием,  вкрадчивым  холодком и клочьями сырого, непонятно откуда берущегося пахнущего формалином тумана. Вот и сейчас  опостылевший месяц сконфуженно прикрылся  облаком,  похожим на блеклое рыбье брюхо. 
… В  сентябре острее всего чувствуется  неумолимая безысходность  времени.  Осень  будто выпивает тепло из города, и приходят стылые утренники, и дым сигареты бессильно струится в предрассветном сероватом воздухе, и как никогда ощущается усталость и одиночество. 
… Отчетливо пискнуло из кармана. Смс. Было бы что-то срочное – позвонили бы... Рюкен не стал доставать мобильник.  Лишь, вздохнув, вытащил очередную сигарету, прикурил,  щурясь от яркого отсвета зажигалки.  Писк телефона  невольно насторожил Рюкена, и пространство вновь услужливо раскрыло веер происходящего. Исида привычно слушал город. Он  ощущал чье-то щекочущее беспокойство на месте давешней схватки – вернее всего, Иноуэ. Злая досада – злополучная арранкарша.  Едва ощутимые далекие вспышки силы, похожей одновременно и на синигами, и на пустых -  будто надтреснутой какой-то...  И пульсирующей жилкой – главное.  Неровная, как сбитое долгим бегом дыхание, реяцу сына.  Рюкен, стиснув зубы, втянул воздух. Что ж ты творишь, придурок?! Уже по этому дрожанию силы было понятно, что дело плохо.  Рюкен, ускорил шаг, не позволяя себе сбиться на бег.  Сентябрь угрюмо мерцал  с низкого неба тусклыми, будто присыпанными пеплом, звездами.
… Тонкая, будто надломленная фигурка у скамейки в тени – сюда не достает неверный свет фонарей.  Мальчишка упрямо верит, что справится сам. Он не замечает  оставшегося за ним следа из пятен крови…
- Здесь недостаточно света для толковой перевязки, Урью. – голос  Рюкена  привычно бесцветен и холоден, как кафель в операционной. "Хорошо, что мысли читать он не умеет..." - мельком подумал Исида, делая шаг.

+4

5

Младший Исида, конечно же, прекрасно понимал, что Рюкен появится из тени в самый неподходящий момент, чтобы ударить в самое слабое, незащищенное место, точно также, как хищник, преследующий свою добычу по следам крови, выжидает, когда та полностью потеряет бдительность. Пусть Урью и вырвался из удушающего своим порядком и строгостью родительского дома, толщина брони за месяцы, которые он прожил один, ещё не наросла в полной мере, не превратилась в крепкий панцирь из равнодушия, холодности, презрения и самоуверенности. Всё, что было в наличии, оказывалось настолько показным и наносным, что если сравнить с материалом, то по прочности едва ли в отдельных местах могло превзойти папье-маше, хлопковую ткань или стену из мокрого песка.  Даже в случае с рыжим недошинигами, над которым гордый лучник чувствовал своё моральное преимущество, все защитные стены, рвы и окопы очень быстренько сходили на нет, и наружу, обнажаясь точно также, как прибрежная полоса во время отлива, выходили настоящие чувства и эмоции.
Исида Рюкен и Куросаки Ичиго были сейчас главными проблемами, стоявшими перед подростком. Причем если одна где-то назойливо маячила рядом, скрывая реяцу, то вторая… пугала как раз исчезновением таковой. Разрывов в межмирном пространстве больше не было, а где-то вдалеке, рядом с местом, где пропала духовная сила рыжего друга были ещё и источники странной реяцу – обитатели подвала вайзардов. Но пойти и задать им пару вопросов квинси не мог, особенно с учётом того, как покинул их убежище. Оставался только Урахара, но и обратиться к нему под пристальным взглядом отца, было бы самой большой глупостью и сумасбродством.  Даже большая, чем та, что совершил недавно. Мысль о том, где сейчас находится Куросаки, всё равно упорно возникала в голове, несмотря на то, что его пугал предстоящий разговор. Если это был отвлекающий маневр пустых, что ж, он удался. И если бы Рюкен не появился… Можно было бы разобраться сразу. На месте. Вместе с остальными…
Да, помогать шинигами. Да, искать шинигами. Научись признаваться в этом. Хотя бы самому себе, Исида Урью!
Что бы сказали уничтоженные предки? Он не знал. Других квинси на горизонте не было, и вряд ли ему предстояло узнать их мнение. Мысль о своем наследии не сильно задевала, но была неприятна.  Так уж вышло, что именно проводники душ стали его соратниками в этой борьбе, друзьями и товарищами.
Он нахмурился, плотнее перетягивая бинтом ногу.  Другая проблема, которая касалась уже только его: реяцу пустых для квинси, насколько он знал, была ядом. Само повреждение от духовного клинка было болезненным, достаточно глубоким, но не критичным. А вот чужая сила вызывала куда большие опасения. Смыло ли все спиритоны пустых вместе с кровью или те проникали в его недавно восстановленные потоки? Сейчас не понять. Ему не хватало ни знаний, ни опыта.
Появление Рюкена не заставило себя ждать, стиснув зубы, Урью поморщился, но даже не дернулся, продолжая перевязку. С отцом он демонстративно не хотел разговаривать, зная, что за такое поведение, как и за свои прошлые слова придется расплатиться сполна. Но просить прощения сын не собирался. Не дождется. При всей своей любви к драматизму, Исида предпочел, чтобы их семейные спектакли на две роли были сыграны как можно дальше от посторонних глаз. И это место подходило куда больше, чем  место сражения, где они были раньше.
Урью, затянув последний узел и убрав аптечку на законное место, демонстративно поправил разрезанную штанину, запихнув её края под носок: так хотя бы не сильно бросался в глаза беспорядок в одежде. После чего он развернулся к отцу, как бы говоря, «подходящее, не подходящее место, я уже закончил». После чего поправил очки на переносице окровавленной рукой, и только тогда, когда уже водрузил их на законное место, обратил на это внимание.  Раздраженно выдохнул, достал влажную салфетку, быстро, но аккуратно, оттирая руки. Хотелось сесть, а еще лучше – попасть домой и отдохнуть, но об этом и мечтать не стоило. Не в этой реальности.
Вскинув гордо подбородок и прямо смотря Рюкену в глаза, Урью, стиснув кулаки, молчал, дожидаясь, что именно скажет отец, что добавит к тем словам, прозвучавшим совсем недавно. И – главное, чего он ждал– какое наказание родитель приготовил для своего незадачливого и бестолкового сына.

+4

6

«Что ж, надо отдать тебе должное, чему-то ты научился.  Хотя…  это стоило сделать сразу.  А не бегать  от меня, как подстреленный заяц.» - Насмешливо сощурившись, Рюкен наблюдал за процессом перевязки,  разглядывая тощую спину сына.
Спина Урью выражала множество эмоций – и досаду, и нежелание  как-либо комментировать свои действия, и уверенность в своей правоте. 
«Да, Урью. Ты прав. Своей правотой, правотой бескомпромиссной и бесстрашной юности. Ты уверен, что знаешь как лучше. Твое право.  Только уж очень быстро черное сменяется белым, ты не находишь? Каких-то жалких полгода назад  ты и слышать не желал про синигами, теперь – не разлей вода с ними… Что будет  завтра? Найдешь себе друзей среди  Пустых?
Сколько угодно. 
Только заодно  наберись смелости отвечать за свои решения. Хотя бы перед самим собой. Иначе… Жизнь – жестокий учитель, Урью. И недомолвок  она не прощает, поверь  мне  хотя бы в этом»…

Уж я то знаю  это очень хорошо…  И неважно, где состоится тот разговор, от которого ты пытаешься убежать  - гораздо важнее, сумеешь ли ты меня услышать. Вернее – захочешь ли… На краю подсознания мелькнула издевательская мысль –  а еще важнее, решишься ли ты наконец-то хоть что-то сказать, Исида Рюкен. Или по-прежнему будешь делать вид, что тебя ничего не касается?   
Рюкен отмахнулся от этой мысли и сделал еще один шаг. Под ногой хрустко рассыпался прахом сухой тополиный лист.
Урью обернулся, поправил очки...  и  Рюкена будто обдало кипятком . «Слишком много крови для просто царапины» 
Но – держится на ногах, но – гордо вздернутый подбородок, но – всем своим существом выражает готовность к бою… 
«На сегодня хватит боев, Урью. Отводим войска на заранее подготовленные позиции?»
А на дне зло прищуренных глаз  таится все тот  же страх. 
- Сдается мне, все не так просто. – Рюкен кивнул на темнеющий на глазах бинт.  – Ты можешь меня проклинать, сколько твой душе угодно.  Но геройство придется отложить на потом. Сейчас  нужно домой.  Или в больницу – Рюкен замолчал на секунду, прикидывая… Ближе всего была квартира Соукена.  Но он давным-давно не имеет понятия, что  есть в   тамошней аптечке.  Значит – в больницу. Там точно есть все необходимое.
– Не переживай, удерживать тебя там силой я не стану. Много чести. Если тебя не держит собственное слово – это твой выбор. Ты вернул себе столь вожделенную силу квинси. Теперь осталось решить, чего же ты хочешь на самом деле – жить с ней или умереть.
Вот так. Не будет тебе вожделенного скандала.  Нет  времени. Да и не место. Да и…
- Но крайне глупо будет умереть от кровопотери и черт знает  какого сепсиса из-за собственного ослиного упрямства,  ты не находишь?.. Даже для тебя это уже слишком…
Сжав губы в тонкую нить, Рюкен требовательно посмотрел на сына:
- Даже не думай сбежать.  – и полез в карман за телефоном. Нужно вызывать машину  - мальчишка вот-вот рухнет.

+3

7

Что чувствует жертва, которую окончательно загнали в угол и отступать ей некуда? Много разных противоречивых эмоций наполняют и рвут душу. От страха и отчаяния до сумасбродной смелости, дающей, однако, небольшой шанс на спасение только в том случае, если та граничит с безумством. Урью прекрасно мог понять все эти чувства, вот только сейчас в  роли его охотника выступал отец. Убегать от него не было смысла, нападать – тем более. Встреча уже состоялась, и раз отец так настойчиво желает с ним поговорить, то разговор будет здесь и сейчас. По каменному, невозмутимому лицу Рюкена можно было понять что-то с тем же успехом, что и дождаться ответа от одной из парковой статуи. Глаза в глаза, скрытые за стёклами очков и в тоже время такие беззащитные, что и никакой отблеск света не может спасти. Урью, заняв оборонительную позицию, решил отвечать коротко и по делу, немного удивленный той развернутой тирадой, а также самой темой предстоящего разговора. Рюкен, конечно, ничем не напоминал наседку-мать, которая по делу или без, начинала хлопотать вокруг своего цыпленка, но в то же время поставил на первое место его ранение. Которое уже не беспокоило подростка. Во всяком случае, куда меньше, чем разговор. Хотя причина, наверное, была проста Рюкена обязывали как положение, так и профессия. Сколько Урью помнил, именно вот такая формальная сторона дела и беспокоила отца: физиологические потребности, состояние здоровья, но вот то, что творилось на душе у ребенка, его мало когда интересовало.
Я и собирался домой, – подросток особо подчеркнул последнее слово, указывая на то, что их понятия о доме различаются. Урью всегда было хорошо в доме Сокэна, где было просто, но уютно и свободно, а главное, не было той непонятной давящей атмосферы, что ощущалась у них. Мать осталась в воспоминаниях с размытым лицом и странным выражением на нём… а дальше подросток всегда резко обрывал поток мыслей, чтобы не всплыли те моменты прошлого, которые он никогда не понимал, сколько бы не бился над этим вопросом, сколько бы не пытался осознать, что именно произошло. Прошлое семьи Исид совсем не было похоже даже на самую сложную задачу из учебников, у которой неизбежно какой-то икс выводил на неизвестный игрек. Здесь же все попытки решения напомнили всего лишь брождение по коридорам с закрытыми дверьми: в какую не стучись, у какой не дергай ручку – всё без толку.
– Не пойду в больницу, – не менее упрямо и жестко произнёс он. Урью хватило прошлого раза. И дело было даже не в том, что все дети, не желая оказываться перед людьми в бело-розово-голубых халатах, которые проводят с ними подозрительные процедуры. Как сын врача, младший Исида очень даже хорошо ориентировался во всех этих хитросплетениях коридоров и сновавшие там люди не были враждебными. Также его привлекала и сама профессия как возможность спасать чьи-то жизни, но было одно большое но… То, что там произошло, то, о чём подросток мечтал забыть, но в самых чёрных, удушающих снах картины, впечатавшиеся в детскую память, возникали чёткими образами, пугая и оставляя в полной растерянности.
Урью видел, что отец потянулся за телефоном, хотелось остановить его, выхватить и прекратить этот очередной виток его больничных похождений. Подросток сузил глаза, удержав свой порыв, отец пока еще никуда не позвонил, а, значит, время было. Да и как он вообще собирался объяснить такое вот повреждение? Любой более-менее адекватный врач сразу же поймёт, что рана не могла быть получена в обычных бытовых условиях. Им обоим были не нужны такие проблемы. И так недавно попадал с такими же сомнительными ранениями.  Да и для него куда важнее было поговорить о той теме, что так его волновала – сила квинси. Урью не понимал логики Рюкена – зачем нужно было поступать именно так. Собственно, этот вопрос и прозвучал:
– Тогда для чего весь этот фарс? Для чего ты брал с меня клятву?

+2

8

Рюкен требовательно ткнул в кнопку телефона. Тот грустно мигнул экраном и, обреченно пискнув, погас. Какого черта? Исида поднес злополучное средство связи к глазам, с силой надавив на кнопку включения – увы, с тем же результатом… По экрану мелькнула многообещающая надпись «Kyocera – мир на связи»  - только для того, чтобы вновь погаснуть. Конечно. Если телефон может разрядиться, он сделает это в самый неподходящий момент… Рюкен раздраженно захлопнул крышку.
Перевел усталый взгляд на сына. Покачал головой.
- Домой он собирался… Твое счастье? – он демонстративно затолкал мобильник в карман. «Видимо, придется обойтись тем, что есть» Он пристально всмотрелся в глаза сына, пытаясь прикинуть его состояние. Увы, уверенность Урью, что он способен со всем справиться сам,  не способствовала адекватной оценке.  Рюкен прекрасно знал эту уверенность. Сам был таким же. «И ведь справился же!» -не замедлила вклиниться зловредная мысль. «Справился. Черта с два он с чем-то справился.  Катагири – мертва, Соукен – мертв, собственный сын шарахается от него, как черт от ладана»... И все чаще вспоминается однажды – в далекой юности - подсмотренная картинка, будто кадры из немого кино: глухая предзимняя ночь, огни в доме погашены, лишь тусклый свет настольной лампы... В этом неверном свете, сняв туфли, Исида Кирика нервно меряет шагами полутемную комнату. Закушенная губа, широко распахнутые глаза, стиснутые в отчаянном жесте руки… Тогда его напугала эта сцена – слишком не вязалось увиденное с той строгой, несгибаемой женщиной, которой он привык видеть свою мать.
Теперь он думал, что понимает ее. Ее страх. Ее отчаянье.
И – невозможность дать слабину. Металл должен оставаться металлом, даже если он не сталь, а всего лишь мягкое серебро…
Рюкен машинально потянулся за сигаретой, спохватился…
- Фарс? Действительно. – он все-таки закурил, зло чиркнув зажигалкой. – Недели не прошло, и ты снова ввязался в чужую войну. Я должен водить тебя за руку? – Рюкен замолчал. Затянулся, закашлялся… «Действительно, зачем? Не мог же я действительно верить, что ты будешь ей следовать…  И нечего на меня так смотреть, я не смог бы отнять твою силу, даже если бы хотел» Услужливое воображение тут же подкинуло вереницу картинок -  июньский вечер, дождь… Надсадный вой сирены. Безжизненное лицо – белее рисовой бумаги. И – собственный голос, отрывисто отдающий распоряжения, и выпивающий душу страх. И - опустошительное чувство бессилия…
Рюкен смял сигарету в пальцах, рассыпая табачные крошки… Старательно усмехнулся, надеясь, что  за стеклами очков не видно его глаз:
Если твоей гордости не хватает на то, чтобы сдержать свое  слово… Или ты будешь утверждать, что это была самозащита? 
«К чему вообще весь этот разговор? Переговоры имеют смысл, когда стороны желают договориться, а тут»…
- И что за детский сад? «Не пойду в больницу»... - Исида-старший очень похоже  передразнил категоричный тон сына. – Здесь останешься? Можешь мне поверить, мне не доставляет удовольствия бегать за тобой по улицам. – Он кивнул в направлении дома Соукена, позволив себе эту маленькую уступку.  – Пойдем.

+2

9

Звёзд на небе становилось всё больше и больше, словно кто-то там, за пределами этого мира огромной иглой прокалывал натянутую до предела черную ткань над их головой. Однако сама ночь становилась всё темнее и мрачнее, словно отражая моральное состояние Урью. И никакие фонари не могли разогнать эту тьму. Младший Исида сжал кулак сильнее, так, что пентаграмма впилась своими тонкими лучами в ладонь жалами осы. Он смотрел на телефон в руке отца, как на змею. Подросток прекрасно понимал, что сотовый – очень даже полезное изобретение, особенно в том случае, когда нужна экстренная помощь, но всё равно сейчас ненавидел эту вещь, радуясь, что у него никогда её не было. Впрочем, не было и людей, с которыми он бы хотел связаться. А отец… отец всегда его находил в самый ненужный момент, в самом ненужном месте. Вот так, как сейчас. Тем более, даже будь у него телефон,  Рюкен был бы последний, к кому бы Урью обратился за помощью. В этом он даже не сомневался… Но тут это чудо японской техники, очевидно, каким-то странным образом решило стать на его сторону и отказалось работать. Юный квинси выдохнул и немного успокоился. Страх посещения больницы стал вновь призрачным образом. Не сегодня и точно не сейчас. Хоть в чём-то повезло в этот странный и тяжелый день. Урью, не отводя взгляда, смотрел, как отец прикуривает очередную порцию отравы, наверное, беря таким образом для себя паузу и собираясь с мыслями. Сын отлично знал эту убийственную манеру Рюкена, понимая, что тот постарается сейчас припечатать так, что мало не покажется, куда проще было в поединке на мечах и стрелах, чем на словах.
Младший Исида слушал, смотря ему в лицо, полное ледяного, вымораживающего спокойствия. Даже будучи готовым к той атаке, Урью все равно не мог воспринимать слова спокойно. Щека у подростка дернулась: свою клятву он нарушил в тот же день, когда принёс, но всё равно поступил бы также, если бы, зная о последствиях, мог бы отправиться в прошлое. Глаза у Урью раздраженно сузились от следующих слов: он вновь чувствовал себя глупым ребенком, который мало того, что ничего не способен понять, так ещё пройти по улице без приключений. «Водить за руку? Это что ещё за бред?» 
Выражение синих глаз стало напряженным и нервным. Гордость была задета за живое. Рюкен всегда умел вот так, непринужденно и спокойно, говорить самые страшные вещи. Наверное, точно также он сообщал о том, сколько пациенту осталось жить. Казалось, что с точки зрения отца, сын был полностью безнадежен. Урью всё время хотел доказать ему, что же взрослый, что его поступки не баловство, а желание всего сердца, что он справится как с жизнью обычного человека, так и с защитой города, но всё уходило впустую. Так и хотелось крикнуть, что он не ребёнок, но он сдержался, обдумывая ответ. Конечно, юный квинси до конца не понимал, что именно происходит. Да и никто ни в Обществе душ, ни здесь, в Каракуре не стал бы раскрывать перед ним все карты.  Кем он был? Сомнительным союзником, который всегда позиционировал себя как бойца, интересы которого временно (что особо всегда подчеркивалось) совпадали с остальными. На такого нельзя рассчитывать, такого нельзя брать в расчёт. Так что удивляться не приходилось. Но в одном он не сомневался:
Я не собираюсь стоять в стороне и смотреть на то, как гибнут мои друзья… – жёстко отрезал он, уверенно и открыт заявляя об этом. Обычно он всегда делал вид, что не имеет никакого отношения ни к рыжеволосому шумному Куросаки, ни к молчаливому, но надежному как стена, Ясуторе, ни к улыбчивой и солнечной Орихиме. Да, они все были ему очень дороги, пусть они были знакомы так мало, но их сила, их путешествие в Общество душ сблизило их. И если они не друзья, то кто. И ещё было что-то, что не давало покоя…
– Но… откуда ты знаешь, что будет война?  – синие глаза за стеклами очков стали внимательными и сосредоточенными. То, что Рюкен знал гораздо больше, чем показывал, Урью понимал, но вот сомневался, что из двух визитов человекоподобных пустых всё-таки мало для того, чтобы понять весь масштаб происходящего. Так откуда?..

+2

10

Звук собственного голоса раздражает.  Несмотря на тщательно сохраняемый спокойный тон. 
Чуть откинув назад голову, Рюкен смерил сына взглядом. Во взгляде нет ни упрека, ни насмешки, ни осуждения – ни единой эмоции.  Уж это-то он умеет.
Урью похож на перетянутую тетиву – выпустив стрелу последним тугим усилием, она сорвется, повиснет бесполезными обрывками, напоследок больно хлестнув по запястью…   Рука мальчишки сжата в кулак – да так, что костяшки пальцев побелели.
Рюкен мысленно поморщился, почти чувствуя, как впиваются в ладонь острые лучи пентаграммы.  Взгляд исподлобья пылает непримиримым темным пламенем. По стеклам очков скользит красный блик – отражение  его, Рюкенской сигареты.
«Упоминания о  нарушенной клятве достаточно, чтобы пошатнуть твою уверенность в собственной правоте? Урью, ты действительно слабак, неспособный отвечать за свои поступки…  Делая – делай, у тебя нет права на подобного рода терзания».
- Нарушенное слово не делает тебе чести. Или ты и не собирался его держать?
В синих глазах Урью пляшет злость, смешанная со страхом. «Когда-нибудь ты допрыгаешься до того, что она перерастет в ненависть, Исида Рюкен. Ты готов платить эту цену»?
«Не важно».

Рюкен вопросительно сморит на сына. Упрямое выражение глаз Урью не остается незамеченным его  цепким  взглядом. 
«Что-то хочешь сказать»
Губы кривит едва заметная – во всяком случае, в темноте мальчишка ее не заметит ее точно – одобрительная усмешка: несмотря на бурю эмоций во взгляде, губы Урью шевельнулись абсолютно беззвучно. «Анализируй каждое слово, Урью.  Неважно, с кем ты говоришь – с другом или с врагом. Тем более, что я не являюсь для тебя, ни тем, ни другим». 
- Я не собираюсь стоять в стороне и смотреть на то, как гибнут мои друзья…
- Предпочитаешь погибнуть вместе с ними?  - Рюкен сминает недокуренную сигарету, брезгливо отбрасывает ее в урну.  В голосе Урью упруго дрожит принятое решение.
«Друзья…
Куросаки Ичиго должен будет отметить этот день в календаре и в дальнейшем считать его праздником. Упрямец Урью наконец-то назвал его своим другом
»! Видит небо, последнее, чего Рюкен хотел добиться этим разговором! Он насмешливо сощурился:
- Похвально, что ты наконец решился называть вещи своими именами. Но это не оправдывает твоего поступка. И как, позволь узнать, твоя гордость квинси терпит такие вещи, как нарушенные клятвы и дружба с синигами? – «А как их терпит твоя собственная гордость, Исида Рюкен?» Рюкен досадливо кривится. Мысли вновь бегут по накатанной дорожке… Проклятье, как же он устал от всего этого!
Рюкен зло щурится, по очкам скользят отсветы тусклых фонарей. Безветрие наполняет воздух едва заметным потусторонним запахом прели. Запах бессилия. Так пахнет осень. Бег времени неотвратим, и как ни бейся, чему быть – того не миновать.
Перекрестки существуют для того, чтобы каждый выбрал свою дорогу. Так какого черта ты стоишь здесь, словно верстовой столб? Жалеешь о собственном выборе? Кому нужны твои сожаления? Не тебе точно. А Урью… Урью и вовсе нет никакого дела ни до тебя, ни до твоих метаний, ни до твоего темного прошлого, чьи призраки так назойливо  выползают из мрака осенней ночи.
Рука непроизвольно тянется потереть зудящий висок. Это  все усталость… Раздражение накатывает с новой силой, сминая и без того нестройные мысли в беспорядочный ком.
И, будто почуяв слабину, Урью торопливо бьет наотмашь вопросом.
Ответом.
Рюкен не знает о предстоящей войне. Не знал. До этого вопроса – слова сына словно заставили разрозненные осколки собраться в целую картинку: небывалая активность Пустых, синигами, зачастившие в Каракуру, беспокойный Куросаки-старший с его намеками о том, что миру что-то угрожает.
Этому миру всегда что-то угрожает. И неугомонный Урью, конечно же, стремиться оказаться в центре событий.
Давай.  На острие удара во  все времена оказывались незадачливые союзники  - из недавних врагов.  Впрочем, ты позволяешь себе быть достаточно глупым, чтобы этого не понимать.
- И на чьей стороне выступит квинси – это слово он выделил тщательно выделил голосом – Исида Урью?
Рюкен окинул взглядом требовательно смотрящего на него Урью, непроизвольно задержавшись на окровавленной джинсе. Такими темпами последний вопрос рискует оказаться неактуальным. Проклятье…

+2

11

Гнев и задетая за живое гордость перекрывали все болезненные ощущения, а, может, ещё продолжали действовать обезболивающее и остатки адреналина, но на раненную ногу подросток все-таки старался особо не опираться, перенеся вес тела на здоровую ногу. Эмоции бурлили и кипели обдавая паром и жаром, но не находили выхода. Урью старался контролировать себя, чтобы окончательно не уронить лицо в этом поединке двух умов, а Рюкен тем временем не упускал возможность добавить очередное убийственное ингредиент-слово, как будто с маниакальным отрешенным удовольствием ставил какой-то эксперимент, наблюдая за тем, выдержат ли стенки этого своеобразного живого котла или же все-таки разлетятся вдребезги. Младшему Исиде особо нечего было сказать в ответ на все упреки, едкие замечания и колючие насмешки, кроме как уверенным, упрямым взглядом. Нарушение клятвы – худшее, что могло быть. Он не видел смысла пытаться юлить, изворачиваться, как змея, пригвожденная копьем к земле. Такое поведение заставило бы возненавидеть себя ещё больше и окончательно уничтожило бы осколки гордости. Однако Урью знал ради кого и чего пошел на это клятвопреступление, и эта мысль придавала сил, твердости и уверенности в своем поступке. Конечно, если бы мир был идеальным и пустые бы не совали свой смертоносные конечности в Каракуру, тогда бы юному лучнику не пришлось вспоминать, как формировать своё оружие, однако всё это были лишь сказкой. И если его отец мог спокойно сделать вид, что не замечал духовных существ, то Урью – нет.
Лицо подростка застыло маской. Хотелось выкрикнуть, что пусть он наконец-то  вынесет свой приговор, чем продолжит эту экзекуцию, но понимал, что отец должен получить свою долю морального удовлетворения… Окурок, разбрасывая искры, попал точно в цель. Рюкен Исида никогда не промахивался. Он точно знает, когда и как нанести удар. Однако безрассудная молодость полна стремлений, желаний, веры в себя. Урью не был идиотом, чтобы не понимать, чем грозит любое сражение, но он  верил в своих друзей, верил, что они справятся со всеми проблемами. Отвечать на подобный выпад, ранивший сильнее меча пустого, младший Исида не стал. Не видел смысла. Вряд ли Рюкен одобрил его выбор товарищей, как раз наоборот, но что поделать, именно Ичиго стал тем другом, которого так не хватало Урью. Пусть он не мог разделить с ним свои переживания и мысли, но та боль, что обоим пришлось пережить в прошлом, сблизила их и помогала понимать друг друга. Во всяком случае, так их отношения представлял Исида. Какой же видел их дружбу с Ичиго – кто знает, понять, что конкретно варилось под рыжими вихрами, не мог никто. Но было одно большое но:
Куросаки не шинигами, а такой же школьник, как и я! – отрезал Урью. Пусть его друг и обладал огромной духовной силой, но не был проводником душ – точно, даже с учётом, как именно получил свою силу.  – Ты думаешь, они станут ему помогать, когда у них на пороге война?
В этом Урью очень даже сомневался. Кучики не была равнодушна к участи Ичиго, но что для Общества душ значит какой-то непонятный воин, который получил силу незаконным путем да ещё и не имеет никакого отношения к организации? Чем его положение было лучше, чем у юного квинси? Так что гордость тут, смирившись и приняв его выбор, молчала, пусть для кого-то его слова и были жалким оправданием.
Подросток заметил, какой выражение появилось на лице родителя. Наверное, так тот смотрит на неизвестно откуда взявшееся пятно в сверкающей идеальной чистотой операционной, на доктора, допустившего ошибку, на пациента, посмевшего усомниться в методах его лечения. Урью смерил не менее внимательным и пронзительным взглядом отца, пусть его взгляд не обладал той разящей и пробивной способностью, как у него. Вернее всего, даже царапины не останется, не то что болезненной, отдающей холодом и горечью, обидой и растоптанной гордостью. Подозрения укреплялись, превращаясь в уверенность. Рюкен все-таки держал руку на пульсе происходящего, вот только как? Неужели Урахара? О том, что связь была, младший Исида почувствовал еще раньше, когда лежал в больнице.
Последний вопрос был поставлен не хуже любой ловушки, Урью умел сам ставить такие, может, не настолько хорошо, как Рюкен, но уж точно не собирался на неё попадаться. Само собой, что сражаться на стороне тех, кто был хоть и облачен в белое (что вызывало в сердце квинси волну недовольства и гнева), но калечил души и тела людей, он бы никогда не стал. На стороне черноформных Исиде тоже быть не пристало, даже с учётом того, что было в августе. Но его волновала судьба мира, его волновала участь друга, но как донести до отца эту одновременно такую простую и сложную мысль, он не знал. Не уверенный в том, что Рюкен не поднимет его насмех, или еще хуже, начнет бить по гордости.
Ему совсем не понравился тон, каким отец выделил слово «квинси». Оно звучало как ругательство, худшее, из тех что могло сорваться с этих упрямых и напряженных, как тетива лука, ироничных губ. Он обладал огромным потенциалом, но при этом не использовал его. Что было для Урью куда большим преступлением.
– Ни на чьей, – холодно отозвался сын, напряжение стало ощутимо, его можно было резать мечом и использовать вместо кирпичей в фундаменте стены.  – Я буду сражаться против пустых! – упрямо и самоуверенно заявил Урью, подняв правую руку, сжатую в кулак, на уровень плеча.

+1

12

Терпкий запах осени настойчиво обступает со всех сторон. Предопределенность ощущается почти физически, Рюкен передергивает плечами, будто пытаясь освободится от липкого чувства.
Неисповедимы пути судьбы, а ты… Ты бессилен что-то исправить – ты отказался. У тебя нет права вмешиваться в события. Видит небо, с каждым днем это становится все тяжелее, мир настойчиво врывается в его тщательно выверенный мир – будто лавина сорвалась с гор, и теперь уже не важно, кто сорвал ее – она захватит всех.
Кроме тебя. Ты в стороне, Исида Рюкен. Не имеющий права действующий, не имеющий сил просто смотреть.
Опасное равновесие – будто судно на гребне волны, одного неверного движения хватит, чтобы сорваться в клокочущую бездну…
Кто виновен в сходе лавины?
Ответа нет.
Урью прав. Синигами не станут помогать Ичиго. Его жизнью расплатятся за возможную отсрочку, ни на миг не усомнившись. Он – чужак. Всего лишь разменная монетка в тысячелетней войне чужих идей.
- А чем ему собираешься помочь ты? Обычный школьник? – вопрос оставляет на губах  едкую горечь, Рюкен едва заметно кривится, рука безотчетно тянется к карману – за сигаретой, он торопливо одергивает себя. Проклятье…
По очкам Урью скользит непримиримый блик. Взгляда не разобрать – да это и не нужно,  Рюкену слишком знакомы и этот взгляд, и это упрямство, и эта решимость… Знаешь ли ты, Урью, как ты похож на меня?
Впрочем, вряд ли бы тебя обрадовало это сходство.
Меня оно тоже не радует. Сейчас.

Напряжение висит в воздухе, как перед грозой, заставляя мигать старые фонари, давит на плечи, мешает вдохнуть…
- Я буду сражаться против пустых! – звонкий голос, тонкая рука, сжатая в кулак.  Решимость, которой можно проломить стену.
И кровавое пятно на джинсе.
Пустые, несомненно, трепещут… 
Рюкен заставляет себя насмешливо сощуриться:
- Твои стрелы будут так же верны, как твое слово?

+2

13

Колючий, цепкий взгляд пробирал до костей. Урью стало зябко и неуютно совсем не от осеннего, лёгкого холода, заползавшего невидимыми пальцами под одежду незаметно, как вор, унося с собой тепло. Кажется, этого льда в глубокой синеве глаз отца хватило бы и на весь Тихий океан, что уж говорить о сыне, у которого, наверное, должен быть иммунитет, но даже если и был, то как в случае с силами квинси, был несопоставим ни по своему размеру, ни по сути. Он всегда словно видел его насквозь, со всеми винтиками, шестеренками, решениями, желаниями и стремлениями, за что и презирал, будто ему выдали совершенно не тот товар, не того наследника, на которого он рассчитывал. Одним словом, какой-то неликвид по всем параметрам, возиться с ним скучно, нудно, и, наверное, нет смысла, а выкинуть – совесть, ответственность и сложившиеся порядки в обществе не позволяют.  Исида Рюкен, откуда в тебе столько ненависти к квинси? Почему ты поступаешь именно так? Зачем используешь свою силу только как унижение? Что на тебя повлияло? Но проще получить ответ от стенки или фонарного столба, чем от отца. Урью каждый раз во всех своих вопросах натыкался на тупик, много чего не понимая, как распоследний двоечник и идиот, не выучив сложный урок семейных отношений.
По всем признакам, худшее ещё было впереди. Набеги высокоразвитых пустых – лишь предвестие грядущей бури. Какими бы не были планы Айзена Соуске, тот явно не собирался останавливаться на достигнутом, а открытое противостояние двух систем неизбежно должно вылиться в глобальное столкновение.  С таким страшным соперником, спланировавшем свои ходы как опытный шахматист на годы вперед, бороться будет трудно. Что он может сделать? И как помочь другу? Ответ простой.
  – Всем, чем смогу, – холодно произнёс Урью, вновь поправляя очки на переносице, на этот раз немного раздраженно. – Не думаю, что тебе нужен мой план действий.
В этих словах не было желания зацепить отца и показать, что его решения совершенно иные. Это была его жизненная позиция. Активная и опасная одновременно. Младший Исида не рассчитывал, что его слова найдут в сердце Рюкена хоть какой-то отклик кроме насмешки, но не мог иначе. Юный квинси прекрасно понимал, что нужно было сделать в первую очередь: понять, что именно произошло. Сделать это можно было лишь на месте, где исчезла реяцу Куросаки, но сейчас было уже поздно. Слишком поздно. Момент был упущен. Пустые не позволили юному квинси попасть туда и проанализировать все следы, что ж, возможно шинигами с Орихиме займутся этим. К тому же, был ещё один объект, о котором не стоило забывать: Урахара Киске, который, конечно же, если не где-то рядом, то точно следит за происходящим. К нему Урью собирался наведаться позже, зная, что тому теперь придется считаться с ним. Ответ на следующую поддёвку был простой:  – Теперь я не обычный школьник. И эту силу дал мне ты. Подросток чуть сузил глаза, пристально вглядываясь в лицо родителя, пытаясь понять, что скрыто за этим неприступным фасадом. Кажется, отец не собирался забирать обратно свою силу. Но при этом не забыл хлестнуть напоследок очередным колким замечанием. Неужели он думает, что каждое его слово и обещание – пустое и ничего не значит?
Я не отступлю от своей цели, – со всей упрямостью и твердостью, на которые он был способен, заявил Урью. Он опустил руку  с крепко зажатой в ней пентаграммой, ощущение которой придавало уверенности. «Пусть мне никогда не доказать, даже ценой своей жизни, что квинси нужны этому миру». Разговор затягивался, а он уже устал стоять, поэтому, прикинув, что задержаться придется еще на неопределенное время, подросток присел на лавочку, хмурясь еще больше и еле сдерживаясь, чтобы не перекрестить руки и закинуть ногу на ногу, словно закрываясь на замок от отца.

+2

14

- Всем, чем сможешь… - по губам скользит уничижительная усмешка, взгляд вновь окидывает напряженную фигурку сына.
– И чем же? – Вряд ли он ответит. Урью всегда избегал ответов на прямые вопросы, только каменел от звука голоса Рюкена,  будто река, схваченная морозом. Однако… Каким бы толстым не был слой льда, под ним вода сохраняет свою текучесть…
Где-то когда-то он прочитал: «Непонимание – и есть зло».  Тогда это вызвало у него лишь недоверчивую усмешку.  Сейчас… Урью ни на мгновение не сомневается, что Рюкен не желает, не может, не способен его понять.
Но беда не в этом. Беда в том, что он – понимает. И в этом понимании – зло. Оно вынудило Рюкена сделать выстрел, вернувший Урью его силу.
Взгляд - острый, внимательный, ищущий. Что ты хочешь увидеть, Урью?  Ты не понимаешь, почему я это сделал, так ведь? И больше всего на свете боишься, что я каким-то непостижимым образом могу отнять  эту силу?
Ответа не будет.
Между отцом и сыном – непреодолимая стена. Когда и кто положил в ее основание первый камень?
Вот и сейчас – короткие обрывки фраз, напряженный блеск в глазах и неровное дыхание… В каждом движении заключен единственный вопрос – когда ты, наконец, отстанешь от меня?
Да никогда.
Нравится тебе это или нет, Урью, но я твой отец.
Ты можешь проклинать меня сколько угодно – этого не изменить.
И я не стану у тебя на пути – у меня нет такого права.
Но я сделаю все, чтобы выбранный тобой путь не привел тебя к гибели.
Пусть даже платой станет твоя ненависть.

Урью, упрямо сощурившись и недовольно мотнув головой, устраивается на краю скамейки.
Рюкен, откинув голову, следит за движениями сына, усмехается краем  рта – усмешка скрывает мелькнувшую на дне синих глаз тревогу:
- И для достижения этой цели ты решил здесь заночевать? 

… Осень  снова толкает в спину холодной ладонью северного ветра. Едва различимого в пахнущим пылью и прелой листвой старом парке.
Прикосновение это заставляет зябко передернуть плечами.  Ночь. Фонари.  Шорох за спиной – тихий, на грани слышимости.  Оглянувшись, Рюкен видит потусторонний зеленоватый блеск  -  фонарный свет отражается в кошачих глазах.  Бродячая кошка, будто поняв, что ее заметили, презрительно дергает хвостом и скрывается в тени. 
Рюкен досадливо кривится, делает шаг к скамейке, с ожиданием смотрит на сына - сверху вниз.
По очкам скользят блики, не позволяющие разглядеть выражение глаз.

Отредактировано Ishida Ryuuken (03.03.2017 16:01)

+4

15

И что ты знаешь про меня,
Чему ты веришь про меня?
И что за дело до меня?
Что ты знаешь?
(с)

Вопросы, вопросы, вопросы. Рюкен всегда мастерски умел задавать их. Такие разные, такие провоцирующие, задевающие гордость, больно бьющие как крупные градины, продувающие холодным сквозняком, обрушивающиеся с безжалостностью лавины или камнепада:
«Ты опять ходил к деду?»
«Ты мне не веришь?»
«И что ты мне скажешь?»
«Снова убегаешь?..»
Память подкидывала десятки вопросов, на которые Урью было мало что ответить. И вот пришла очередь новой порции из той же великой и безжалостной серии. В такие минуты собственные слова и мысли казались какими-то жалкими и бессмысленными. Каким-то странным ворохом из клочков листьев или бумажек, которые рассыпались от любой попытки хоть как-то собрать из них какое-то упорядочное целое, классифицировать или хотя бы понять, что те из себя представляют. Как выстроить из этих разрозненных обрывков  правильное предложение? Как обойти все ловушки и опасности?
Рюкен – это не Куросаки, которого так просто поддеть, зная, в каком направлении того понесет и как можно его запросто обыграть.
Рюкен – это не Ичиго, который любой спор закончит наглой усмешкой или, в крайнем случае, подзатыльником, сразу же забыв, о чем они только что спорили до хрипоты, срывая голоса.
А еще были два слова. Коротких, тяжелых, как гиря, неприступных, как самые высокие стены, которые становились камнем преткновения, прессом, точкой в любом разговоре.
«Не оправдывайся».
Губы подростка сжались в тонкую линию, а брови нахмурились сильнее. Боль от пентаграммы, как и любая затянувшаяся боль, к которой тело привыкает, уже не отрезвляла, но выпускать её из крепко сжатой ладони, как спасательный круг, он не собирался. Сидеть, конечно, было проще, чем стоять, пусть от скамейки и было холодно. Плевать. Он привык и не к такому.
Для начала я хочу узнать, что именно произошло с Куросаки, – произнёс он, подыскивая, как именно можно продолжить эту фразу. С учётом всех возможных вариантов развития разговора, ему было нужно выбрать самый нейтральный и в тоже время понятный. Свою цель младший Исида знал четко, а вот путь, соединяющий начальную точку с конечной, представлялся очень извилистым и неясным.
Урью среагировал на движение отца, посмотрев в ту сторону, что и он. Подросток ничего не почувствовал, не заметил – и это вызвало у него чувство легкой паники – неужели он потерял хватку? Опять опасность? Враги? Пустые? Но нет… Кошка… даже не чёрная. В голове сразу возник образ Йоруичи-сан, которой тут к счастью или нет, быть просто не могло. А там кто знает, женщина своеобразная. Но в этом разговоре с отцом ему не приходилось рассчитывать на какую-то силу извне, которая бы могла что-то решить или хотя бы позволить перенести разговор, однако сами Исиды вечно заходили в тупик.
Рюкен делает шаг к нему – но вряд ли это можно расценивать шагом навстречу, Урью вздрагивает, невольно поднимает голову, смотря на отца снизу вверх. Вся решимость в такие моменты куда-то словно испарялась. Он опять был тем запутавшимся ребенком в кабинете отца, который не знал, как вести себя и как донести свою простую истину до него.
Нет, – коротко отрезает Урью, ожидая, что Рюкен скажет дальше. Рассчитывать на его поддержку или помощь было слишком наивно и бессмысленно, оставалось только дождаться, когда отец потеряет к нему всякий интерес, закончив очередной виток бесполезного перевоспитания. Понимания что раньше, что сейчас, не было ни капли. Юный квинси лишь запутывался сильнее, не понимая ни мотивов, ни стремлений, ни желаний отца.

+2

16

- Отлично. Ты хочешь узнать, что с Куросаки. Рюкен вздохнул, внезапно осознавая, что он тоже не против узнать , во что в очередной раз вляпался неуемный сын Масаки.  Потрясающая способность – влезать во все неприятности, которые только можно придумать. И в те, что придумать невозможно, не обладая необратимыми нарушениями психики – тоже.  Рюкен покачал головой.  Интересно, и как ты собираешься это узнать? Впрочем, это как раз понятно. Стоит ему, Рюкену, отвернуться, как Урью помчится к Урахаре Киске. Пройдоха Урахара всегда знает, что происходит – настолько хорошо, что кажется, что именно он стоит у  истоков  всего.
Впрочем, Рюкен знает, что это не так.
Ветер, будто чувствуя безнадежность ситуации, стих, оставив после себя  стылый запах осенней ночи. В тишине слышен  обыденный городской шум. Он кажется неизмеримо далеким.  В виске пульсирует жилка, рука непроизвольно тянется прижать ее, унять. Это все усталость… 
Когда он в последний раз  отдыхал?
Это не важно.
Он не чувствовал себя живым – в полной мере. Механизмом, который живет, пока нужен, пока выполняет свою работу.  Он выполнял. Вот уже – сколько лет? – в его жизни  не было ничего, кроме работы.  И пусть это будет самая благородная работа в мире – никто не должен так жить.  Но – никто не хочет умирать.
Усмешка кривит лицо. Это моя жизнь. Как хочу, так и живу.
Как ручейник в крепости из песчинок и обломков травы.  Есть только один способ извлечь  предусмотрительное членистоногое из его дома  - напасть с тыла.
У Исиды Рюкена тоже есть слабое место.
Он, сняв очки, проводит ладонью по глазам, возвращает очки на место, и изучающее смотрит на сына.
Взгляд не задерживается на лице Урью – ничего нового он там не увидит. Все то же напряженное ожидание, все та же настороженность.  Страх.  Урью – словно взведенная пружина. Вот-вот сорвется – от любого не осторожного движения.  Тело застыло в явно неудобной позе, но он не  двигается. Лишь смотрит. Давешняя кошка на миг отвлекла его  - и взгляд стал живым. На мгновение.  Чтобы опять застыть в холодном отчуждении, как два берега  горной речушки – вроде и рядом, рукой подать, а между ними – бездна.   
Берег «да» и берег «нет»…
Когда все началось?   В день, когда погибла Масаки? В день, когда умерла Катагири? Или за много лет до этого?
Это тоже не важно.
Хочется с размаху ударить кулаком в стену. Или хотя бы закурить. Но стены нет – кроме той, что отделяет его от собственного сына, а сигарета – непозволительная роскошь в создавшейся ситуации. Поэтому Рюкен  только слегка прикусывает губу, опускаясь на колено  у ног Урью.  Тонкие пальцы осторожно, но решительно  отдергивают  в стороны окровавленную ткань. Проклятье, не хватает  света. Ни черта не видно… Ну да черт с ним.  Достать из внутреннего кармана  пузырек с хитро рассчитанной смесью – ведь специально для этого героя делали, чтоб и реяцу  пустых разлагало, и кровь останавливало, и снимало воспаление…  Он поднял взгляд:
- Шприц в твоей аптечке есть?   Дай сюда.  – требовательно протянутая рука, ни тени сомнения в том, что распоряжение будет  беспрекословно выполнено.

+3

17

Туманное облако лёгкого головокружения, возникшие в голове, постепенно, незаметно, но неотвратимо, стало расширяться, захватывая всё большую территорию, заполняя сознание белой пеленой, обволакивая, словно саванном. Продираться сквозь его тенета и завесы было трудно, куда труднее, чем каждое утро, когда в сон врезался настойчивый звук будильника, и Урью, разлепив глаза, пытался понять кто он, где он и что вообще происходит. Сейчас он прекрасно осознавал, что рядом находится отец, что продолжается их вечный спор, но воспринимать информацию было всё сложнее, приходилось тратить много усилий на то, чтобы контролировать себя, не терять нить разговора.
Однако по тону отца, который вроде бы не был насмешливым, даже, кажется, немного усталым, всё равно было не ясно, выражал ли тот недовольство своим отпрыском или всё-таки был согласен с тем, что Куросаки Ичиго нужно спасать. И вообще, отец знал о нем что-то? Конечно, он не мог не чувствовать силу рыжего недошинигами, которую тот распылял вокруг себя по всей Каракуре, даже не пытаясь её контролировать. Но вот был вопрос – понимал ли тот, насколько он важен для сын?. Что такое настоящий друг в жизни человека, и не важно, кем он является, из какой расы, племени, с каким цветом волос или убеждениями. Младшему Исиде очень сложно было представить, чтобы отец с кем-то когда-то дружил. Да и вообще, он мало что знал об его личной жизни, о его прошлом. Только то, что он всегда блестяще учился, потом не понятно почему, что для обычных японцев просто немыслимо, женился очень рано и порвал отношения со семьей… Всё было странным. И 2 плюс 2 всё равно не складывались и не давали никакого результата, но он не был Рюкеном Исидой, поэтому точно знал, чего именно хочет и где должен быть – по зову сердца и совести.
Хочу, – коротко и упрямо отозвался он. Все, что остается – это упрямо бодаться, доказывая свою правоту, стоя на одной позиции, хотя казалось, что та не так уж тверда, словно из песка, который безжалостно смывали волны обстоятельств, но приходилось делать вид, что опора под ногами незыблема и прочна.
Дедушка говорил, что наступит день, и он поймет мотивы своего отца.
Дедушка говорил, что перчатка Санрей – станет ступенью к этому пониманию.
Но перчатка давно рассыпалась на отдельные спиритоны, а понимания, даже самого шаткого и зыбкого, как не было, так и нет. Только множество вопросов и проблем. Среди которых они так и не решали главную, бодаясь по поводу квинси при первой возможности. Такое поведение было равноценно тому, если бы они во время пожара в доме, вместо того, чтобы начать его тушить и вызвать помощь, закрыли все двери и окна, вышли на улицу, и ждали, что тот исчезнет сам собой. Не самый эффективный метод. А ещё время проходило ластиком забвения по воспоминаниям детства, лишая краски те из них, что сохранились. Урью уже не мог сказать, как они отмечали праздники, ходили ли вместе на прогулки, были ли у них шутки, понятные только им, а также какие открытия, которые могли бы вспоминать в кругу своей семьи, были в прошлом. Кажется, что всё, осталось в сухом остатке от детства – это споры, вечная работа отца, странное состояние матери, пустые…
Он чувствует на себя изучающий взгляд отца, кажется, что заметил и недовольную усмешку, скользнувшую по губам, и понимает, что это чисто профессиональное, совершенно не родительское внимание. Да, он сам осознает, чувствует, что состояние совершенно не блестящее. Но не напоминает, что если бы не кое-кто, он бы давно был дома, обработал бы рану так, как того стоило и спокойно отдыхал или бы уже спал. И даже бы зашил ничуть не хуже его. Ему уже приходилось делать такое.
Услышав его слова, Урью кивает, не отвечая. К горлу подкатывает ком, который так тяжело проглотить. Левая рука довольно быстро отыскивает аптечку, раскрывает её. Всё происходит как-то медленно, заторможено. Он передает ему шприц, а после чего тело почему-то становится лёгким, невесомым и не ощущаемым, только чувство полёта – и темнота перед глазами, ловящая в свои сети.

+1

18

Только что  воздух между ним  казался наэлектризованным, разве что не потрескивал. И вдруг -словно невидимая рука надавила на рубильник, отключая энергию – напряжение ушло, оставив лишь тревожный запах озона.
И упрямые нотки в голосе Урью приглушает что-то еще.   Усталость?
Черта с два.
Даже не поднимая глаз, Рюкен чувствует – что-то не так.  Еще не успев даже осознать, что происходит, он, роняя протянутый ему шприц, подхватывает на руки сползающего со скамейки Урью.
Черт. Довыделывались.
Он злится – на упрямца Урью, не желающего считаться ни с чем, на себя – вот нашел тоже время для беседы…
Только это уже не важно. Как вмиг стало не важным все – непонимание, отчуждение, нежелание  показать слабину, упрямство – видимо, наследственность -  прошлое, будущее, пустые, синигами, друзья и враги…  Теперь главное – успеть.
…Мимолетное воспоминание – кажется, это была поездка в Токио… маленький Урью, устав от обилия впечатлений, заснул в автобусе, и Рюкену пришлось нести его домой. Тогда он смешно сопел в плечо, а Катагири все переживала о чем-то, тихо вздыхая и не успевая за ними…
…Хорошо, что Урью совсем нетяжелый.
Плохо, что в висках гулко стучит от усталости.
Плохо, что до больницы далеко, и машину не вызвать – проклятая «Киосера»…
Впрочем, это скорее хорошо.
Потому что придумывать очередную правдоподобную историю нет ни сил, ни желания.
Хорошо, что упрямец Урью настоял когда-то на своем праве жить отдельно. До квартиры Соукена всего ничего – пара кварталов. И далеко не самых людных – несмотря на то, что вмешиваться в чужие дела люди вряд ли станут, но…
Хорошо, что уже стемнело.

Ему совершенно не хотелось попадаться кому-либо на глаза.
Парадная дверь. Это просто – подцепить носком ботинка.
Лестница.
Хм… Всего-то четыре десятка ступеней, а дыхание сбилось к чертовой  матери…
Заперто?
Естественно…

Аккуратно опустить обмякшего Урью на ступеньку, достать из кармана ключ…
В квартире прохладно, ветер шевелит занавеску на распахнутом окне.
… Опустив Урью на диван, Рюкен, едва переведя дыхание, оглядывается. Где он может хранить медикаменты?! Впрочем, все необходимое находится в стенном шкафу. Он тщательно изучает содержимое аптечки, торопливо срезает джинсину, тихо проклиная собственное упрямство – ничуть не меньшее, чем у мальчишки. Несмотря на усталость, руки действуют уверенно.
…  Закончив с раной и перевязкой, Рюкен убедился, что обморок перешел в сон – беспокойный, но все же сон. Он не стал будить Урью – к чему? Врядли эта беседа будет чем-то принципиально отличаться от всех прежних. Пройдя на кухню, он запил аспирин стаканом воды – кофе в этой квартире взяться неоткуда, последним, кого бы пригласил  Урью, был бы именно он –  вернулся в комнату, подтащил стул к открытому окну и, наконец, с наслаждением закурил, чувствуя, медленно отступает боль в виске. Можно было подумать о том, что происходит, сложив из имеющейся у него информации более-менее правдоподобную версию событий, но усталость взяла верх – и он безучастно смотрел на смурное, подсвеченное до полной беззвездности ночное небо, прислушиваясь к неровному дыханию сына.

+2

19

Грань между сном и явью порой кажется такой тонкой, зыбкой и нереальной, что ни сразу понимаешь, где заканчивается одно и начинается другое. Смутные образы друзей и врагов и того странного, чего-то неясного, тёмного и страшного, что таится в тенях и за спиной, всё ещё наполняли сознание. Как и обрывки бумаг, разлетающихся во все стороны, гонимые ветром листья, холодные капли дождя и опять темнота, принявшая в свои объятия. Только другая, более осязаемая. Слишком реалистичный сон или всё-таки явь? Исида Урью разлепляет глаза, смаргивает, но вокруг всё также темно. Как и раньше. Тело кажется каким-то тяжёлым, налитым непривычной даже для гипотоника свинцовой слабостью, когда кажется, что кто-то за ночь выкачал всю кровь и привязал ко всем конечностям по гире. Оно отзывалось какой-то ноющей, непонятной болью. Обычно по утрам такого не было. Он прислушался к себе, к своим ощущениям, не сразу осознавая, где находится, но по положению в пространстве понимая, что лежит на чем-то не особо мягком, но не на земле точно. Не холодно, вполне удобно… Глубокий вдох. Левая рука потянулась к изголовью, нащупывая до боли знакомый рельеф подлокотника. Диван. Он дома. Точно. Память постепенно выдавала события недавнего прошлого. Или сна? Странного, очень реалистичного? А он никуда и не выходил из своей комнаты… Урью крепко зажмурил глаза, собираясь с мыслями.
Что-то смущало его и не давало покоя.
Что-то явно было не то, вызывая чувство диссонанса в привычной картине мира.
Запах.
Пахло сигаретным дымом. Навязчивый, горьковато-раздражающий запах плыл в воздухе, заполняя его, как вода аквариум, создавая совсем другую атмосферу. Знакомую и в тоже время давящую. Так пахло в доме, в том, из которого Урью ушёл при первой возможности. Именно этот запах витал в кабинете директора в Центральной больнице города Каракура.
Рюкен!
Подросток вздрогнул всем телом и приподнялся на локтях, устремляя взгляд к окну, где на его фоне виднелся чёрный профиль, как один из тех портретов, вырезанных из бумаги и вклеенных в рамку. Бледное, мёртвенное сияние ущербного месяца, просачивающееся сквозь стекло, было единственным освещением. Рюкен по каким-то своим причинам не стал включать ни верхний свет, ни настольную лампу.
Спрашивать, что он тут делает – глупо. Память постепенно восстанавливала в полном объеме картины недавнего прошлого – исчезновение Куросаки, бой, ранение, разговор с отцом, а потом словно кто-то оборвал кадр пленки, решив, что дальше лучше не снимать – слишком скучно, пусть зрители сами додумают в меру своей фантазии финал. Что ж, понять, что именно произошло, было просто: отец донёс его до дома, обработал рану… и теперь вот ждёт. Урью чувствовал, что ногу сдавливает тугая повязка. В обморок он точно провалился не от кровопотери,  та была не слишком высока. Наверное, всё дело было в стрессе и прекратившем действовать на сосуды адреналине, в результате чего просто упало давление. Ничего серьёзного и заслуживающего внимания.
Наверное, нужно было бы сделать вид, что он спит, дождавшись, когда Рюкен уйдет, но уже поздно – всё-таки приподнялся, нарушив тишину, застывшую смолой янтаря в этой комнате, разрушив этот миг безмолвия. Что-то лопнуло, как мыльный пузырь, фигуры на доске сдвинулись, время вновь начало свой бег, продолжая отсчитывать новый этап их словесного поединка. Урью подавил вздох. Он бы был безмерно рад, если очнулся здесь в одиночестве. Но старший Исида не был бы собой, если бы так просто оставил его в покое. Что ж… Деваться было некуда. Без очков он чувствовал себя неуверенно, поэтому первым делом стал ощупывать гладкую плоскость небольшого столика рядом с собой – если очки не разбились, то явно должны были быть там. Наконец-то хрупкие стекла на металлической оправе оказались под его рукой, он бережно взял их, надел и поправил на переносице. Пусть в темноте зрение особо не было нужно, но без них подросток чувствовал себя не так уверенно. Взгляд вновь оказался прикован к силуэту на фоне окна, ставшего отчётливее и различимее. Молчание затянулось. А потом прозвучало:
– Спасибо...
Такое простое слово, но как тяжело было его сказать. Правда, он все равно не хотел называть его отцом, но и Рюкеном сейчас тоже не мог. Просто благодарность, прозвучавшим хриплым ото сна голосом.

+2

20

…Наверное, он все-таки задремал– иначе тихий, на грани различимого шорох не заставил бы его вздрогнуть всем телом, едва не выронив давно погасшую сигарету.  Сердце заколотилось быстрее,  рука  безотчетно нырнула в карман – и вовсе не за зажигалкой...
На то, чтобы осознать, что, собственно, происходит, понадобилось бесконечная четверть секунды…  Презрительная усмешка, адресованная на сей раз самому себе – это ж надо так распуститься! - глубокий вдох… Теперь можно откинуть занавеску, можно встретить взгляд Урью – недоуменный, словно чего-то ждущий.
Хрипловатое «Спасибо», оборванная на полувздохе фраза… Прозрачный синий арктический лед многолетнего отчуждения дает трещину?
Однако губы Исиды-старшего кривит привычая усмешка:
- Не стоит благодарности. Ты сделал бы тоже самое. Черт, Рюкен, ну на кой черт – сейчас-то?Во всяком случае, смею на это надеяться.
Глаза пытливо смотрят поверх очков, придирчиво  ловя каждое движения сына.
- Как самочувствие?
Не дожидаясь ответа, Рюкен встал – резкое движение отдалось колющей болью в виске – черт, надо все-таки выспаться – и пристально заглянул в глаза сына. Удовлетворенно кивнул, бросил через плечо:
- И не вздумай вставать, - и прошел на кухню. Щелкнув кнопкой чайника, вздохнул, с отвращением глядя на коробку с зеленым чаем… Черт с ним, наука утверждает, что кофеина в нем не меньше, чем в кофе…
Вернулся с двумя дымящимися кружками, одну поставил на тумбочку возле дивана, вторую с выражением сомнения на лице поднес к губам.
- Я позволил себе немного похозяйничать. Думаю, ты не в обиде. – Вот только уточнять, к чему именно относится эта фраза, он не стал. Пусть, найдя аккуратно припрятанные под ворохом медикаментов в шкафу Зеле Шнайдеры- и какого, спрашивается, не прихватил их больше? -  считает, что они всегда там были. В том, что Урью их найдет, он не сомневался. Усмехнувшись своим мыслям, Рюкен вновь посмотрел на сына:
- И я настоятельно рекомендую отложить подвиги до полного выздоровления. Как врач, советую.
Взгляд выражает уверенность, что его рекомендации последуют. Уверенность, которой на самом деле нет.
Рюкен кивнул на тумбочку, на которой стоял полупустой флакон из-под лекарства,  которым он обрабатывал рану.
- Это – для тебя. И не спорь – для тебя и делали…
Исчерпав, наверное, трехдневный запас слов, Рюкен замолчал.
Кружка с зеленым чаем источала тревожный запах осенней ночи. 
Несмотря на весь содержащийся в этом напитке кофеин, пить его не хотелось совершенно.
Рюкен сделал еще один глоток.
Видимо, из упрямства.
… Треснувший лед тихо сочится водой. Воде недолго застыть новой коркой, намертво спаяв едва заметную трещину…
Как будто ее и не было…

+3

21

Урью чувствовал себя каким-то разбитым, словно упавшая с высоты шарнирная кукла. Руки-ноги на месте, но как-то всё не так, ниточки- пружины не работают, не хотят слушаться, как обычно, словно чужие. Удивленный собственным, таким естественным и правильным в этой ситуации словом, но в тоже время прозвучавшим так странно, младший Исида нахмурился: он не помнил, когда последний раз благодарил отца. За какую-то помощь? Вряд ли. Рюкен ему не помогал? Вроде помогал, но в последнее время от такой «помощи» хотелось попросить политического убежища в любом из миров. За какое-то объяснение? Этим больше занимался дедушка, а те, что давал отец, сильно били по гордости. Урью не желал их принимать и уж тем более за них благодарить. За какой-то подарок ко дню рождения в далёком прошлом? Возможно. А может, и нет. Он просто не помнил. Но должен же был. Хоть когда-то, хоть за что-то… и от фразы отца, обычной, шаблонной, холодной, показывающей, что не сделал ничего, заслуживающего внимания, легче не стало. Не исправила это впечатление и последовавшие за нею слова, звучавшие мягче. Только ложбинка между бровями подростка  стала глубже.
Помог бы ему? Конечно! Он бы точно не стал помогать Маюри Куротсучи – такому ублюдку нет прощения, а отцу… или кому-то другому – без сомнения. Но дело было в том, что старший Исида был настолько силен, как несокрушимая и вечная скала, настолько отстранен и независим от всех дел, как дрейфующий в открытом океане айсберг, что даже представить было сложно, чтобы Рюкен попал в какую-то ситуацию, когда его нужно было спасать. И уж тем более ему, с его-то «неразвитыми» способностями и навыками. Он промолчал, уставившись в одну точку, но ничего не видя перед собой. Отвечать что-то на такое было просто нечего. Оставлялось только удивляться, что не прозвучал привычный запасённый для удобного случая поток обвинений и оскорблений, вполне уместных в этой ситуации. Тем более, что Урью знал – никакое состояние, даже будь он при смерти, не помешало бы Рюкену в очередной раз поупражнять в острословии.
Подросток сел, откинувшись на спинку дивана.
Всё нормально, – отозвался он на следующий дежурный вопрос, прислушиваясь к своим ощущениям. Тело было каким-то нескладным, конечно, оно давно стало таким, как и у любого подростка в период активного роста, но именно сейчас это ощущалось особенно явственно. Однако постепенно оно становилось привычным и управляемым, но вставать Урью и не собирался: не чувствовал себя для этого достаточно хорошо. В голове была какая-то непонятная муть, наверное, так бывает после алкоголя, чьё действие было сходно с отравлением, но… конечно же, он, как порядочный японский подросток, не был знаком со спиртным, но уже мог представить себе вполне последствия. Забавно…что и сказать.
Отец исчез на кухне, а сын, накинув на ноги забытый с прошлого вечера плед, словно оцепенел. Его морозило. Он сам не знал от чего. То ли последствие ранения пустого, то ли из-за того, что дома стало значительно холоднее, как и положено в октябрьскую ночь или дело было все-таки в низком давлении: лениво текущая кровь не хотела согревать тело. Он обхватил правой рукой колени и закрыл глаза, вслушиваясь… в непривычную не-тишину. Звуки шагов, тихих, знакомых. Плеск воды, деловитое бульканье чайника, стук открываемых ящиков… Обычно здесь царила тишина, нарушаемая лишь городским шумом, свистом ветра или теми шорохами и скрипами, что свойственны квартирам, расположенным на верхних этажах.
Когда Рюкен вернулся, Урью, вынырнув из своих мыслей, так и оставался в той же позе. Он с удивлением посмотрел на кружку перед собой. Вторая была у отца в руках. Две чашки чая. Заваренные на европейский манер. Не так, как он привык. Но чашки было все-таки две. И разговор впервые за эти годы приобрел совсем другой оттенок.
Квинси мотнул головой, откидывая с лица пряди грубоватой чёрной челки, настойчиво лезшей в глаза, и, протестуя против слов Рюкена о бездействии и собственной безопасности, дёрнул плечом. Нет. Сейчас не время и ни место. Удержать его бы не смогли даже кандалы. Хотя он был уверен, что у Рюкена припасена как минимум смирительная рубашка, блокирующая не только обычного человека, но и квинси. Но вслух не стал ничего произносить по этому поводу, оставляя за собой право решать, что и когда делать. Вместо этого он, посмотрев на лекарство, неожиданно зацепился за одно слово.
Делали?!
«С кем?!»– так и напрашивался следующий вопрос.

+1

22

Что ж, мир не изменился ни на йоту. От настороженного взгляда Урью по коже бегут мелкие мурашки. Доверия  в хмуром, исподлобья, взгляде тоже не замечено.  Только настороженное внимание – так смотрят на прирученного вроде бы тигра: а точно ли? А что придет ему в голову?
Привычно.
                      Все как обычно, все как всегда,
                         скука, пыль, ленивые свары,
                          но нервы твердят, что что-то не так,
                             что скоро все полетит в тартары…*

Песня назойливо вертелась в голове.
Черт с ней.
В тартары ничего не летит.
Пока.
Не сейчас, слышишь?

Все в штатном режиме  - молчание, упрямый взгляд – мимо, будто Урью старается смотреть на что угодно – только бы не встретиться с ним глазами – бесцветный, ничего не выражающий голос. В виске  только колет от недосыпа.
И вкрадчивый запах зеленого чая.
Как точка над «и» в конце суматошного дня.
Знакомый упрямый прищур – где-то ты его уже видел, Исида Рюкен. Не в зеркале?

Урью очень похож на отца - больше, чем думает он  сам. И еще больше он похож на того, кем тот так и не стал. Не смог, не захотел – какая разница?

Можно сколько угодно прятаться  - от мира, от квинси – которых (по губам скользнула кривая усмешка) – не бывает, от синигами – от «ненавязчивого» присутствия которых город гудит, как огромный колокол, в котором заблудилась стая шмелей, от Урью… От себя – не получится. Ты знаешь, что его правда – его право, его путь – его выбор, ты признал его тогда…
Признай и сейчас.

Не хочешь бездействовать, Урью?
И ломкое, резкое движение – будто отрицание.
Рюкен украдкой вздохнул, поставив кружку на подоконник. Если нечего сказать – лучше промолчать. Хотя бы сейчас. Потер  ладонью висок.
- Что? – вопрос Урью настолько неожидан, что он невольно переспрашивает. Делает шаг к столику, зачем-то берет пузырек в руку. Стекло приятно холодит пальцы.
Рюкен понимающе усмехается – но на незаданный вопрос отвечать не спешит:
-  Делали. К моему величайшему сожалению, купить это в ближайшей аптеке невозможно. - по лицу скользит кривая усмешка, пузырек возвращается на место, тихо стукнув по лакированному дереву. -  Хотя бы только поэтому тебе стоит быть осмотрительнее.
Отвернувшись к окну, Рюкен смотрит в ночное небо - будто надеясь найти там что-то очень важное.
И - зная, что не найдет.

                                                                                                                               *(с) Альвар

Отредактировано Ishida Ryuuken (30.05.2017 14:34)

+3

23

Урью не понимал, что именно происходит. Может, у него галлюцинации? Нет такой реальности, где бы Рюкен Исида оказался в этом доме, делал чай для них двоих и выполнял свои обязанности отца так явно, не по «долгу службы» Разве что атмосфера, окружавшая их, влияла по особенному на их сложные и запутанные отношения. Осторожно, словно не веря своим ощущениям, Урью прикоснулся к чашке чая – нет, не приснилось. Она есть. Теплая. Такая, какая и должна быть. Он взял её левой рукой, накрыл второй ладонью, греясь. Фарфор делился своим теплом, ленивая и холодная кровь забирала его, разнося по венам и артериям – слишком мало, чтобы согреть, но достаточно, чтобы сделать этот вечер немного уютнее. Его всё ещё морозило. Хотелось поправить очки, но Урью, устроившись удобнее, оставил всё как есть, даже мешавшую челку не стал откидывать с глаз, и посмотрел на фигуру напротив сузившимися, внимательными глазами.
Сколько юный квинси помнил, Рюкен словно избегал этого места, как и всего, что было связано с Сокеном. Ещё одна необъяснимая странность, корни которой, очевидно уходили в далёкое и тёмное прошлое, в которое его никто не собирался посвящать, пусть при этом младший и расхлёбывал последствия в полной мере. При всей открытой враждебной реакции отца к дедушке, сколько Урью помнил, тот всегда старался сгладить острые углы. Словно чувствовал какую-то вину перед ним или же, в силу своего возраста и опыта, просто старался поступать мудро и мягко, действуя как вода, которая обтекает все преграды. В отличие от Рюкена, который вёл себя жестко, непримиримо и неприступно. Создавалось впечатление, что дело было именно в отце, в его жизненной позиции и неприязни к квинси. Но вот тут рассуждения давали сбой. И серьёзный. Так хорошо прописанная программа, сталкиваясь с невнесённым в базу данных фактом или сведениями, подвисает и сбивается. Да, Рюкен всегда показывал, что непримирим по отношению к Сокену и квинси, но при этом, как выяснилось, постоянно носил переданный ему Крест Последнего с собой. Не выкинул, не повесил как ненужную безделушку на стенку, не закинул в ящик письменного стола в самый дальний угол, а именно что носил. Пусть во внутреннем кармане пиджака, но тем не менее. Признавал ли? Можно ли расценивать этот факт именно так или нет? Урью был склонен оценивать скорее да, чем нет. И галстук этот с крестами, и цвета одежды, и знаки в больнице… Как бы старший Исида не хотел убежать от своего прошлого, то всё равно никуда не девалось. Привычки, предпочтения, знакомые символы... Что за игру ведешь ты, Исида Рюкен. Тебе настолько всегда было плевать на своё происхождение – но это видимость? Или что? Эта оговорка не дает покоя. Конечно, Рюкен может сказать, что у сына проблемы со слухом и отмахнуться, но тот отставляет свою кружку и берет флакон в руку, вновь произнося это слово.
С дедушкой? – немного нетерпеливо спрашивает он, как ребёнок, который уже всё понял, но хочет, чтобы его догадку подтвердили, – Ты делал с дедушкой это лекарство?
Для него важно знать. Что Сокен вновь позаботился о нём, ненавязчиво, бережно и именно тогда, когда это было необходимо. Урью чувствовал, как его мучает совесть: он использовал перчатку Санрей, но, к сожалению, та не приблизила его к разгадке семейной тайны. Не дала ему в руки ключ к пониманию своего отца. Вероятно, что-то должно было сложиться иначе. Какой-то другой бой, когда бы потребовалась перчатка. Но в поединке с Куротсучи Маюри Урью уже отступить не мог. И не стал бы. Никогда в жизни. А сейчас… Пусть Рюкен уж скажет. Хватит этих недомолвок. Чем бы потом за свою дерзость не пришлось поплатиться. Он и так постоянно дерзил и показывал характер. Впрочем, в Японии ребенок до пяти лет – это император, а с пятнадцати – уже равный. Ему же уже скоро будет шестнадцать. Конечно, до получения всех прав ему было ещё как далеко, но Урью считал, что на голову выше тех подростков, что думали только о всякой ерунде, играх, фильмах, компьютерах. Поэтому он требовал к себе отношения, как к равному, а Рюкен каждый раз показывал, что тот сопляк.
Подросток сглотнул и посмотрел на поблескивающий стеклом флакон в руке отца. Квинси прекрасно понимал, что духовные ранения требуют особенного лечения. Никто бы никогда из обычных врачей не смог бы восстановить его духовные потоки, никто из них никогда бы не смог вылечить заражение чужой реяцу… Так что тут, бесспорно, он признавал, насколько это лекарство особенное и редкое.
Как его принимать? – спросил он, удивившись, что Рюкен, у которого режим врача и директора, наверное, не выключается даже во сне, промолчал про такой важный момент.  Стрелки часов мерно отмеряли бег времени, чернильное небо за окном стало ещё насыщеннее, а тени в комнате – глубже.
Я постараюсь, – после некоторой паузы пообещал он, хмурясь и отводя взгляд от отца. Сделал глоток чая, чтобы хоть как-то отвлечься и успокоиться. Не горячий, но крепкий. Слишком. Не так, как он привык. Сразу чувствуется сильная рука Рюукена, даже в таком жесте заботы.

+3

24

Наткнувшись на пытливый взгляд сына, Рюкен едва заметно пожимает плечами – ты давно уже все для себя решил, Урью. Так что ты сейчас пытаешься узнать? И зачем?
Картина мира – очень хрупкая штука. Никогда не знаешь заранее, что может разрушить привычное мировоззрение,  а когда пошла первая трещина – поздно. Мир в оглушительной тишине рушится, черное и белое, словно  в стремительно вращающемся монохромном калейдоскопе, оголтело меняются местами, рассыпаясь ломкими кусочками -  не соединить заново.  Ты готов собирать из обломков привычной картины  новый мир? Не попробуешь – не узнаешь.
Не узнаешь.
Не от меня.
И нечего на меня так смотреть.

- Мой ответ что-то существенно изменит? – губы кривит привычная усмешка. Привычная маска отстраненности – меня это не касается. Не слишком ли он привык к ней?  -  Или ты знаешь еще кого-то, кому есть до  тебя дело? -  с удивительной даже для самого себя ловкостью он избегает прямого ответа. Почему? Потому что для Урью это важно?  А для меня?
Да я бы с радостью ассистировал последнему меносу, если бы это могло принести пользу!

Рюкен  встречает требовательный взгляд сына. Скептически приподнимает бровь – что-то еще?
… В спину тянет холодом из приоткрытого окна, он  делает шаг, поворачивается, чтобы прикрыть створку.
Будто уходит с линии огня.
Когда он поворачивается обратно, Урью уже сосредоточен на флаконе.
Вот и славно.
- Теперь – просто обрабатывай рану, когда будешь делать перевязку. Каждые три часа.
В полумраке  комнаты повисает молчание. Гулкое тиканье часов отдается в виске колющей болью.
… Выплеснувшая  в трещине вода берется тонкими иглами  ледяных  кристаллов. Пока – ломкие, они  тянутся друг к другу, затягивая живую воду спасительной коркой прочного льда…

+2

25

Ветер дальних странствий на исходе лета –
Ветер этот тоже для меня.
Бремя свободы осилит счастливый,
Никто никогда и не мыслил о пути назад
Все быстрее время уходит, мы по-над обрывом,
Смотрит в глаза гроза.

Мельница – Витраж

Конечно же, Урью прекрасно понимал, что давал вновь невыполнимое обещание, а отец, как и в прошлый раз, делал вид, что поверил в его слова. От этой мысли ему становилось мерзко и гадко. Но о каком «осторожнее» может быть речь, когда сейчас где-то там, за пределами этой комнаты, вместившей их обоих, развязывалась война. В её огне могли погибнуть друзья, где-то там, за гранью миров находился Куросаки. Конечно, Ичиго не был трепетной испуганной барышней, которую нужно было спасать, но он был первым и единственным другом, которому младший Исида открылся и которому смог довериться. Теперь Урью не мог остаться в стороне, а еще он переживал за Орихиме, понимая, что девушка ни остановиться ни перед чем, чтобы добиться своей цели и вернуть рыжего оболтуса. Перед глазами так и возникало её бледное, взволнованное лицо с широко распахнутыми глазами. Да и Рукия была не в лучшей форме. Он это чувствовал. Пусть в её глазах он видел не меньшую решительность, чем у Иноуэ. Единственный, о ком Урью особо не переживал – так это об Абарае. Да, теперь они по одну сторону, но с тех пор, как этот шинигами оставил его валяться в ту ночь на асфальте, они больше не общались. Да и не было у Исиды такого желания. Вот только как он понял, Куросаки с ним странным образом смог…сдружиться. Квинси хотелось расшибить себе лоб, потому что никаких адекватных причин для подобного он не видел, но тем не менее факты – вещь упрямая. Они общались. Ренджи и Ичиго общались! Не без подтруниваний и тычков, но, насколько он мог судить, вполне неплохо. Способность или привычка у Куросаки такая – делать из врагов друзей?! Если подумать, то и они так познакомились, так что чему удивляться. 
Урью крепче стиснул ручку белой кружки. Поднёс её к губам. Новый глоток осел горечью на языке. Пристальный взгляд синих глаз.
Нет, мир не перевернулся, небо и земля не поменялись местами, а Исида Рюкен по-прежнему был собой, вновь скрывшись за высоченные ледяные стены. А сыну только-только начинало казаться, что что-то изменилось.
Да, – ответил он коротко. Изменило бы. И многое. Ему надоели эти вечные недомолвки, увиливания и тайны. Неужели все семьи так живут? А в книгах, фильмах, сериалах показан совершенно инопланетный образ жизни, которого нет. Или дело в том, что они – другая раса? Действительно тут со своими способностями как пришельцы. Но что-то Урью подсказывало, что вряд ли бы что-то поменялось, даже не будь этой силы. Нашли бы другой повод для того, чтобы препираться и сталкиваться лбами «ты не хочешь идти в медицину», «зачем ты стал заниматься шитьем» или «ты связался с плохой компанией»… Еще один глоток. Пауза. – Я не понимаю, почему есть дело тебе, – он особо подчеркнул это слово. Как всегда нагло, как всегда с вызовом. Воспитанные дети так не общаются. Но всё-таки – ночь ли так влияла, чай или травма – но не холодно. Не категорично. Не так громко, как обычно.
Урью хотел говорить о дедушке. Память о нем была одновременно светлой и горькой, колола сердце ледяными иглами и наполняла его теплом. Всё. И сразу. Ему нужно было о нем поговорить. Чувство вины за его гибель немного угасло, но боль не исчезала. Рюкен был единственным, с кем бы он мог обсудить это, но тот отказывал ему в разговоре. Всегда. Уходил даже от намеков. Младший Исида понимал, что давить тут бесполезно, потому что отец в этом плане был непрошибаемый и железобетонный. Куда прочнее чем, он сам. Подросток сдержал вздох, чуть ссутулил плечи, склоняясь над кружкой, кивнул, давая понять, что услышал его рекомендации, коротко уронил: – Хорошо.
Но мысли его унеслись далеко. Конечно, он возьмет лекарство с собой, конечно, он попросит Орихиме залечить и его рану, но то, что ждало впереди, от этого яснее не становилось. Урахара. Орихиме. Уэко Мундо. Три цели, три ступени. И, как всегда, в омут с головой.

+2

26

На мгновение задержав скептически сощуренный взгляд на напряженном лице Урью, Рюкен читает  его, будто раскрытую книгу. Думает, что читает. Хотя… Какое «думает»,  он слишком хорошо знает собственного сына, чтобы понять, какие мысли сейчас занимают его больше всего на свете.
Сам таким был. Был?!
Черта с два – такой и есть, только панцирь нарастил да в совершенстве выучился притворяться.

Встретившись глазами с Урью- на миг – он понимающе усмехнулся: мол, знаю, что твое обещание  растает, как туман на рассвете, лишь только я покину эту квартиру.  Знай и ты – что я это знаю.
Он мог понять Урью.  Беспокойство о друзьях, новая опасность, а тут еще он со своими недомолвками.
О самом важном человеке в своей жизни – губы против воли кривятся в горькой усмешке -  Урью знает гораздо меньше, чем хотел бы. 
Так часто бывает. Чувства  - не лучшие помощники, когда дело доходит до информации.  Они мешают видеть , не дают сосредоточиться,  пропускают факты через сито эмоций, отсеивая все, что не вписывается в устоявшиеся рамки представлений.  Вот и сейчас – удивление, надежда, тут же сменившаяся глухой обидой.
Еще один камень в стену непонимания, отделяющую Рюкена от сына.
- Я ответил. Что изменилось? –  голос звучит легко-привычно-холодно. Мир не треснет, все будет по-прежнему.  Ведь, что бы я не  сказал, ты не услышишь. Не захочешь  услышать, оберегая хрупкий мирок своего представления о реальности.
- Не понимаешь? - можно объяснить. Но любые слова прозвучат бессмысленно и жалко.  Поэтому Рюкен  хмуро отворачивается, без нужды касается оконного стекла, чувствуя пальцами его неживой холод. 
За окном темно,  темнота дышит ветром,  небо с едва заметными  тусклыми звездами давит на притихший город. Город спит. Ему нет дела ни до Пустых, ни до синигами, ни до двух квинси с их неурядицами, не способных даже попытаться понять друг друга.
Соукен бы сказал, что всему свое время. Что понимание придет, нужно только подождать .  Что  Урью его сын, и нуждается в нем. 
Черта с два. В Соукене он нуждается.  Отчаянно и безнадежно. 

Как и он сам.
Рюкен  стиснул пальцами подоконник.  Пластик скрипнул, прогибаясь, и он поспешно убрал руки .
Оглянулся на сына – тот уже не ждал ответа,  мрачно глядя в кружку:
- Я не ищу твоего понимания. Но, смею напомнить, ты все же являешься моим сыном. А это накладывает некоторые обязательства. Причем, - в глазах мелькнула  насмешливая искра, - на нас обоих.
Соукен бы нашел другие слова.  Смог бы объяснить,  не опасаясь разрушить привычные рамки.  Сумел бы.
Вот только Рюкена он этому не научил.
Впрочем, Урью, наверное, тоже.
Просто не успел.

+2

27

Рука с кружкой делает полукруг, взбалтывая чай. Последний глоток – всегда самый горький. Как истина. Урью допивает подстывший напиток и  ставит на стол кружку с лёгким стуком, отчётливо слышимым сейчас, после чего поднимает взгляд на отца. Синие глаза напротив кажутся антроцитно-чёрными, свет отражается от тонких стекол очков. Воплощение неприступности и невозмутимости. Младший Исида подозревает, что если пробиться сквозь всю эту толщу льда и монолитные стены, которые возвел отец, и добиться правды, то настоящая история их семьи будет ещё горше, чем тот вкус, что он чувствует сейчас на языке. Но он хочет узнать. Урью уже достаточно взрослый, достаточно умный и понимающий! Имеет право! Или нет? Рюкен не хочет видеть, не слышит этого немого крика, не обращает внимание на его требование и вызов в синих глазах, упрямство в которых, как и форма – калька с родительских.
Лицо старшего Исиды, оттенённое бледным светом месяца, кажется совсем белым, резким, словно высеченным, а светлые волосы становятся непривычно темными, тяжелыми. Специально или нет, но тот удачно выбрал место для своей позиции. Очевидно, что его полностью устраивает как жёсткая рамка квадрата окна, так и то, что собственное лицо оставалось в тени, тогда как Урью был освещен. Пусть и не лампой, выжигающей глаза, как на допросе, но никуда не скрыться, не деться от этого взгляда. Усмешка на губах отца. Как и всегда… Увернулся, умолчал, поманил правдой и вновь скрыл её. Хочется сказать резко «Не ответил», но это ничего не даст. Да, он не понимал. Это было правдой. И это злило.
Изменилось бы, – Урью поджимает губы, пытаясь вложить в свой ответ всё то недовольство, которое накопилось в нём от этой странной  игры. Быть может, младшему Исиде что-то стало бы понятнее, быть может, эта новая точка соприкосновения, граничившая с самой болезненной темой, смогла бы стать своеобразным мостом в их напряжённых отношениях. – Нет, – и пусть понимает, как хочет. Решать ему, говорить или нет. И пусть считает его последним идиотом.
Отец отвернулся, словно ставя точку в этом странном разговоре. Его тёмный силуэт, вокруг которого, казалось, сгустились тени, теперь казался каким-то нереальным, зыбким, способным рассыпаться или растаять в любой момент. Урью опять его разозлил? Разочаровал? Ответил не так, как тот рассчитывал? Мысли роились. Жужжа и раздражая. Опять всё как и всегда. Ничего не понятно, никаких ответов и вечное недовольство. Подросток сжал в правой  руке пентаграмму, опуская взгляд, в какой раз задаваясь одними и теми же вопросами. Он смотрит в одну точку, на кружку, которая, возможно, могла бы дать куда больше ответов, чем отец. Особенно если бы он мог гадать по чаинкам. Но он не мог. Только морщится от прозвучавших слов: вот, тот самый железный, даже железобетонный аргумент, от которого хотелось взвыть на полную луну не хуже одинокого волка. Только луна не в той фазе, и он не волк, а квинси.
Всё же? – холодновато повторил он, выпрямляя спину и сжимая левой рукой край дивана, на который опирался. Тот тоже скрипит, как и подоконник недавно под рукой Рюкена. Он бы хотел вскочить, чтобы быть внушительнее, чтобы глаза оказались на одном уровне, подойти ближе. Может, так бы смог докричаться до этого «великана», но пока сил для этого не было.  Он увидел насмешку в его глазах и это разозлило. В конце концов, он не делал выбор где, в какой семье и с какими силами ему рождаться. Так что тыкать носом в эти связи было совсем уж… последним делом. И ведь еще несколько минут назад, ему казалось, что отец понял и как-то, в своей манере, поддержал его стремления, а сейчас он будто получил пощечину. Как же все зыбко и обманчиво в тусклом свете этого истонченного, изгрызанного месяца!
Рюкен, если тебя только эти «обязательства» заставляют… – от возмущения он осёкся, чтобы не сорваться. На лице дернулся мускул. Он сдержался, хотя хотелось орать.

+2

28

Рюкен, вздрогнув, оборачивается. Глухой стук кружки о столешницу кажется нестерпимо громким — настолько тихо в комнате.
Будто она вовсе пуста. Будто здесь нет ни Рюкена, ни Урью  — только причудливая игра теней и света, кто-то забавляется, водя руками в луче белесого лунного света.
На мгновение Рюкену захотелось шагнуть к сыну, коснуться, убедиться в его реальности.
Не надо.
Холодный блик скользит по очкам Урью, скрывая взгляд. Впрочем, Рюкену не нужно его видеть – он и так знает, что в этом взгляде.
Горечь. Укор. Вызов.
Ничего похожего на сожаление.
Ничего нового.
Можно дальше смотреть в ночное небо над Каракурой.
Ты все так же уверен в своей правоте и абсолютной непогрешимости собственных суждений.
А значит, все еще не время.

Чуть сиплый от обиды и плохо скрываемой злости голос Урью вновь заставляет его обернуться::
— Изменилось бы!
—Нет. Ответ тебе уже известен, но ты все еще злишься. На что?
В виске пульсирует жилка. Рука тянется придавить ее, смиряя  — не время сейчас, — но, спохватившись, Рюкен лишь без нужды касается дужки очков.
—  Чего ты не понимаешь? —Рюкен чувствует, как где-то внутри скребет душу раздражение — следствие суматошного дня и не менее безумного вечера.
Совсем некстати.
Закурить бы… 
Нельзя.
И объяснить — нельзя. Можно только стоять, смотря на белое от лунного цвета лицо Урью с досадливо поджатыми губами. Как в детстве, когда что-то было не по нему.
Рюкен, забывшись, улыбнулся, вспомнив маленького серьезного упрямого мальчишку в больших круглых очках. Уж он-то бы нашел ответы.
Ему было у кого спросить.
И кто виноват, что этим кем-то был не ты, Исида Рюкен?

Урью смотрит пронзительно — никакой блик не скроет этого взгляда:
— Все же? – вопрос пропитан холодом и обидой. Опять. Его белое в лунном свете лицо нервно передергивается.
Опять —  сказано не так, не то, не там.
А ведь Рюкену показалось — на мгновение, краткое, как взмах ресниц, — что вот-вот что-то изменится, и тень Соукена — он нужен им обоим, необходим, они оба его потеряли, и каждый по-своему виноват в этом,  — встанет между ними не как стена,  а как мост. Не сегодня.
Что ж, людям свойственно ошибаться.
Так стоит ли сотрясать воздух?
К черту.

— Независимо от твоего нежелания это признать. Изменить это не в твоей власти. – Рюкен улыбается – жутко, одними губами.  — А что меня заставляет... — Он вновь отворачивается к окну, чтобы не видеть этого белого лица с кричащими глазами. — Тебе не все ли равно?

+2


Вы здесь » Bleach: Swords' world » Karakura » Эпизод: Стрела из воды до льда